В [прошлой статье](https://blog.vsenasplav.ru/2026/05/07/pochemu-iz-etoj-derevni-na-chusovoj-250-let-uplyvali-po-reke-a-domoj-shli-peshkom/) я рассказала про деревню Кашку на Чусовой — ту, из которой двести пятьдесят лет уплывали по реке на барках с железом и возвращались пешком за двести километров. Сегодня — обещанное продолжение. Про работу. Сколько платили. Что забирала казна. И что было в этих неделях сплава.
Цитата, с которой всё начинается
Уральский писатель Дмитрий Мамин-Сибиряк ходил на барках по Чусовой сам и в очерках «Бойцы» оставил короткую строчку:
> «За десять рублей мужик проводит три месяца, платит подати, живёт на рубль и рискует жизнью».
Эту фразу обычно цитируют как описание всей чусовской системы. На деле Мамин записал её про рядового бурлака — наёмного работника артели, низшего в иерархии. У местных кашкинских сплавщиков арифметика была совсем другая.
Сколько кому платили
Цифры — по документальной книге Алексея Иванова «Message: Чусовая», основанной на архивах горнозаводского Урала.
Бурлак — простой работник на барке. В конторе при контракте выдавали задаток — 1 рубль. За весь сезон — 8–10 рублей. Штрафовали за всё: опоздание на погрузку на день стоило 1 рубль. Если барка разбивалась о боец — бурлакам вообще ничего не платили. Пенсий и компенсаций за увечье не было.
Сплавщик-кашкинец — в пять-семь раз больше бурлака. За провод одной барки с чугуном до Перми — 35–40 рублей. На финише, в Лёвшинской пристани под Пермью, ещё премия рублей десять. Сплавщик отвечал за всю барку, за весь груз и за все жизни на борту — это была профессия, в которой ошибка стоила корабля и людей.
Погрузка барки оплачивалась отдельно от сплава. По данным романа Алексея Иванова «Золото бунта» (события которого относятся к концу XVIII века), мужикам за погрузку платили рубль с четвертью, бабам — 62 копейки (то есть в два раза меньше за ту же работу — норма того времени).
Что эти деньги значили
Цены конца XIX века для масштаба:
— Корова — 10 рублей — Лошадь — от 30 рублей — Барка целиком — около 500 рублей — Годовой доход крестьянина — 8–12 рублей — Заводской рабочий — 18 рублей в год — Заводской мастер — 60 рублей в год
То есть бурлак за один сплав получал годовой доход обычного крестьянина. Целую корову. По меркам того времени это были очень большие деньги — поэтому за них мужики и шли на риск разбиться о бойцы.
А сплавщик-кашкинец за один сплав зарабатывал больше, чем мастер на заводе за полгода. За три сплава — годовой заработок заводского мастера. На корову, на сапоги, на новую крышу избы.
И вот теперь становится понятна цитата Мамина «живёт на рубль». Из десяти рублей бурлака семь уходили в казну: подушная подать платилась с каждой мужской души в семье — два-три рубля с человека, а в обычной семье таких душ набиралось три-четыре (отец, подросший сын, дед). Плюс штрафы. В кармане оставался рубль, иногда меньше.
Но крестьянин не «жил» на этом рубле. У него было своё хозяйство дома — земля, скот, огород. Сплав давал то, чего хозяйство не давало: живые деньги, без которых нельзя было купить ни инструмент, ни обувь, ни соль, ни заплатить подать.
Зима. Стройка барки
Сплав начинался не весной, а в октябре. Пристань превращалась в верфь.
Лес валили в окрестных борах с осени и зимы — по снегу удобнее тащить брёвна на санях лошадьми к деревне. Что не успевали — пускали плотами по малым рекам весной, по большой воде. На одну барку уходило до двухсот шестидесяти деревьев — взрослых сосен и лиственниц с диаметром не меньше тридцати сантиметров.
За зиму вся деревня делала шестьдесят, иногда восемьдесят барок. Это пятнадцать-двадцать тысяч деревьев в год — только на барки. За двести пятьдесят лет существования деревни через её плотбище прошло около четырёх миллионов деревьев. К концу XIX века валили уже не ближайший бор — мужики уходили далеко в тайгу.
Распиливали бревна на доски двумя способами. На пильной мельнице — водяная плотина крутила колесо, оно через систему шестерён приводило в движение вертикальные пилы, которые шли вверх-вниз и резали бревно на доски. Такая мельница в Кашке стояла со дня основания деревни — с 1722 года. Вручную, в яме — двое мужиков с двуручной маховой пилой: один сверху на помосте, второй внизу, в яме под бревном. Это была одна из самых тяжёлых крестьянских работ.
Из досок четыре семьи десять месяцев собирали один корпус. Длина — семнадцать-девятнадцать метров, ширина — пять-шесть. Грузоподъёмность — сто шестьдесят-сто восемьдесят восемь тонн железа. Готовая барка стоила около пятисот рублей.
Команда на барке
Команда на одной барке — от двадцати пяти до сорока пяти человек.
Сплавщик-лоцман. Главный. Его дело — доводить барку с грузом до Перми, не разбив о бойцы. Он был обычно безграмотный, но с феноменальной памятью на каждый камень фарватера на сотни вёрст. Чусовая — горная река, между Кашкой и Пермью десятки опасных скал, и любая ошибка управления — пробитый борт и затопление за минуту. Сплавщик знал реку наизусть и стоял на потеси (рулевом весле) от рассвета до сумерек.
Водолив. Второй после сплавщика. Имя прозрачное: барка деревянная, без палубы, постоянно подтекала через щели. Если воду из трюма не вычерпывать — она наберёт лишнего и судно пойдёт ко дну под весом железа. Водолив отвечал за то, чтобы из барки постоянно лили воду. У него была команда подмоги, а сам он командовал процессом и нёс груз головой. Он же боцман, кашевар на стоянках, и в Перми именно он продавал барку на дрова и сдавал выручку каравановщику. Грамотный — единственный обычно из команды.
Гребцы на потесях. На каждое поворотное весло — от пяти до десяти человек. Они держали барку в фарватере на поворотах, по команде сплавщика.
«Косные». Артель подмоги. Помогали при крене, погрузке, ремонте. На казённой барке (последней в караване) у них была отдельная роль — спасать тех, кто разбился впереди.
Караванный. Старший на казённой барке — следил за всем караваном целиком и давал распоряжения через сигнальные пушки.
Как поднимали воду
Чтобы караван прошёл — нужна большая вода. На равнинных реках весеннего паводка хватает. На Чусовой паводок был, но непредсказуемый и быстротечный. Поэтому уральские заводчики придумали уникальную инженерную операцию.
В апреле, в условленный день, открывали плотину Ревдинского пруда — самого верхнего по Чусовой. Пруд огромный: девять километров в длину, километр в ширину, шесть с половиной метров в глубину. Воду спускали тридцать часов. По реке шёл водяной вал высотой два с половиной метра со скоростью семь километров в час, и распространялся он на двести километров вниз.
По мере прохода вала открывали следующие плотины. Шайтанскую — она добавляла к уровню ещё семнадцать сантиметров. Билимбаевскую — тридцать пять. Уткинскую — ещё двадцать два.
И в эту единую волну, нарастающую от пристани к пристани, выпускали барки. Сначала ревдинский караван, потом шайтанский, потом билимбаевский. На последних пристанях, в Кашке и ниже, в воду уже уходили сотни барок одновременно — общеуральская колонна, координируемая между заводами.
Это была не стихия. Это была инженерная операция масштаба двадцатого века, проведённая в восемнадцатом.
Четыре дня хода
От Кашки до Перми по большой воде — четыре дня хода. Шли только днём, от рассвета до сумерек: между бойцами в темноте барку никто бы не провёл. На ночь причаливали к берегу в привычных деревнях по реке: Илим, Кын, Чусовое. Там команда отдыхала, водолив варил еду на берегу, утром шли дальше.
В Перми разгружали железо, продавали барку на дрова и пешком возвращались. Двести километров обратно — две-три недели по лесным дорогам.
Жёны кашкинцев
Когда мужики уходили на сплав — четыре дня хода до Перми и две-три недели пешком обратно, а в плохой год могли не вернуться вовсе — на жёнах оставалось всё. Дом, дети, скот, огород, заготовки на зиму.
Зимой, когда мужики работали на пристани и собирали барки, жена в избе пряла и ткала. Из своего льна шили рабочую одежду на всю семью — рубахи, портянки, армяки. Покупное в крестьянской семье встречалось редко, почти всё было сделано руками самой семьи.
Опасность
В одном караване шло от шестисот до тысячи барок. Часть разбивалась каждую весну.
В 1877 году у камня Разбойник — одного из самых злых бойцов Чусовой — разбились двадцать три барки. Утонуло больше ста человек. В одну весну.
В 1873 году из всего каравана разбилось шестьдесят четыре барки и тридцать семь сели на мели.
Семьи погибших пособий не получали. Хозяин завода терял партию железа — но это был его обычный коммерческий риск, заложенный в цену.
Почему уйти было нельзя
И вот тут — главная драма этой работы.
Сплавщик-кашкинец был мастером высокого класса. Его знание реки — настоящий капитал, накопленный годами. Но именно этот капитал и привязывал его к одному месту.
Юридически — тоже не уйдёшь. С 1722 по 1766 год кашкинцы были государственными приписными крестьянами: их по указу казны «приписали» к Алапаевскому заводу.
С 1766 года, когда казна продала Алапаевский завод купцу Савве Яковлеву, кашкинцы стали посессионными крестьянами. Это особая форма крепостничества, привязанная не к помещику, а к предприятию. Хозяин не мог продать их отдельно от завода. Но и они не могли уйти.
После реформы 1861 года получили формальную свободу. Но идти было некуда — других предприятий вокруг не было. А главное, их знание Чусовой нельзя было «перевезти». Лоцман, всю жизнь учивший по памяти каждый камень между Кашкой и Пермью, на любой другой реке стоил не больше обычного мужика.
К тому же у Строгановых сплавщик после двадцати пяти навигаций получал пожизненную пенсию — но только если оставался. Уйти после десяти лет — потерять её. Это было сильнее, чем закон.
«Свобода» оказалась только на бумаге. Та же пристань, та же барка, те же бойцы. И та же зима, в которую снова надо было валить лес и собирать новую барку.
К концу XIX века система начала рассыпаться. В 1878 году открыли Уральскую железную дорогу, и железо больше не возили баржами. Профессия лоцмана-сплавщика умерла за одно поколение. Деревня переключилась на лесозаготовку.
В 1960-х Кашку объявили «неперспективной». Лесопилку и мельницу перевезли в соседние Харёнки. Кашкинский колхоз объединили с харёнкинским. И в 1974 году последние жители деревни сделали то, чего раньше не делали ни разу: разобрали свои собственные дома, связали брёвна в плоты и уплыли по Чусовой — на новые лесозаготовительные посёлки.
Деревни не стало.
А Чусовая осталась — со всеми своими бойцами, скалами и историями. На нашем маршруте есть один камень, у которого прямо на слух ясно: он самый высокий. Его так и назвали — Ростун. От слова «рослый». Второй по высоте на всей реке.
О нём — в следующей статье. Подпишитесь, чтобы не пропустить.
Источники: Алексей Иванов «Message: Чусовая» (документальная), «Золото бунта»; Дмитрий Мамин-Сибиряк «Бойцы»; uraloved.ru, rekachusovaya.ru.
vsenasplav.ru