Двадцать лет назад мы сплавлялись по Чусовой, и с нами шёл дед Афанасий из Сулёма — тот самый, которого в прошлый раз заслушалась вся группа. Плыл и внук его, Сёмушка, шести лет: куда дед — туда и он, и на каждом привале своё «расскажи да расскажи». А мы, взрослые, делали вид, что заняты, — и слушали вместе с ним.
Я в его годы у своей бабушки тоже выпрашивала на ночь не сказку, а «про раньше» — как она сама девочкой жила. И никак не могла взять в толк, отчего в этих рассказах грусть и тепло уживаются и друг дружке не мешают. Поняла я это только теперь.
Утром река ещё лежала в тумане, а у костра уже позвякивали кружки. Сёмушка поднялся раньше всех — и сразу к деду: с вечера ему было обещано.
— Деда! Ты обещал! Про то, как ты маленький был и в школу ходил!
— Ишь, памятливый, — дед принял кружку и устроился поудобнее. — Ну, слушай, коли поднялся.
— А кто тебя буквам учил? Учительница?
— Учительница, Сёма. Марья Никитична. Одна на всю школу была — и малых учила, и больших.
— Одна? У нас в садике знаешь сколько воспитательниц!
— А у нас вот так. Комната одна, и сидим в ней все разом: кто первый год ходит, кто четвёртый. Она малым буквы покажет — и к старшим, задачку им даст. Старшие вслух стих твердят, а ты, малец, рядом сидишь — глядь, и сам его запомнил, не заметивши. Бабки наши четыре класса всего кончали, а стихов знали столько, сколько им и не задавали. Из-за спин старших нахватались.
— А учебники? Мне вот осенью в школу, мне уже рюкзак собрали — туда книжек во-от столько влезает!
— Букварь, Сёма, у нас был один. Ну, два от силы — на всю школу. Марья Никитична его пуще глаза берегла: даст поглядеть — и назад приберёт. Учились больше на слух: она скажет — мы хором за ней, раз, другой, десятый, покуда само в голову не уляжется. Зато что назубок вытвердил — то уж навек твоё.
— А далеко ходить было?
— Полторы версты, берегом да лесом. Да не в ходьбе беда — ноги молодые. Обуть было нечего, вот где загвоздка. Валенки на всю нашу ребячью ораву одни были. Нынче я в них в школу побёг — брат дома сидит, ждёт. Завтра его черёд — я сижу. Так и учились через день. Не от лени, Сёма, — от валенок.
Сёмушка примолк — видно, прикидывал, каково это: сидеть дома и ждать, пока брат валенки принесёт.
— А как вырастешь — тогда что, деда?
— Работать, брат. На том детство и кончалось: какая грамота, когда в семье руки нужны. Семилетка-то была, да не в нашем Сулёме — за ней в село побольше ехать, а кто ж малого отпустит. Так при отце и остался. Сулём-то наш деревня сплавная: при Демидовах ещё, сказывают, пристань тут стояла, барки с железом вниз по воде уходили. При мне барок уж не было — лес гнали, брёвна. Отец меня сызмальства брал: стой с багром, отпихивай брёвна от берега, чтоб не застревали. А летом — колхозный покос, за трудодни, за палочки. В двенадцать годов я уж работник был, наравне со взрослыми.
Дед помолчал.
— А знаешь, за что я Марье Никитичне по гроб благодарен? Не за буквы даже — за рассказы её. Зимой вечера долгие, тёмные: электричества у нас и в помине не было, лучина да лампа керосиновая. Сядем у огонька, а она рассказывает — про реку нашу, про купцов, про Ермака, что за Камень с дружиной ходил. Нам это заместо сказок было. Только сказки-то всамделишные. Они мне тогда в душу и запали.
Дед доел хлеб и, не глядя, смёл с колен крошки в горсть да отправил в рот. Ольга Петровна, наш врач, проводила его руку взглядом и отложила ложку.
— Моя бабушка так же делала, — сказала она. — Всю жизнь, до последнего дня. Ни крошки не оставит: соберёт в ладонь — и в рот. Я девчонкой сердилась: бабуль, ну что ты, хватает же всего. А она поглядит на меня — и ничего не ответит.
Дед молчал, не перебивал.
— Она двадцать четвёртого года. В тридцать третьем, в голод, ей девять было — и она всё-всё помнила, до самого конца. Как ели лебеду, какую-то траву. Как от слабости было не подняться: в доме три ступеньки — одолеет одну, сядет, отдышится, и только потом дальше. Бывало, говорила, по нескольку дней вообще ни крошки.
Сёмушка глядел на неё во все глаза.
— А платье, представляете, одно на весь год. Одно. Полезут они, дети, на сосну за шишками, слезут — а на платье смола, оно колом стоит. Другого нет — так и ходила.
— А хлеба что, совсем-совсем не было? — не вытерпел Сёмушка.
— У кого как, — отозвалась Ольга Петровна. — Бабушку мою отдали пожить к тётке Варваре — та сытно жила, муж заготовителем был, в доме всего вдоволь. Только скупа была тётка — свет таких не видывал. Прибежали раз соседские мальчишки под окно, кричат: «Тётка Варвара, дай калач!» Она осерчала да и швырнула им калач — нате, отвяжитесь. А калач-то чёрствый, каменный. Мальчишки его подняли — да обратно ей в окно. Стекло вдребезги.
У костра засмеялись — и смех сам собой стих. Сёмушка хихикнул было и оглянулся на взрослых.
— Вот тебе, Сёма, и весь сказ про хлеб, — негромко сказал дед. — Кто голод знал, тот крошки со стола век будет в ладонь собирать. Не жадность это, Сёма, — память.
Сёмушка притих, поворошил прутиком угли — и спросил тихо:
— Деда, а хорошее было? Ну хоть немножко?
— А как же! — дед враз повеселел. — Голодно жили, Сёма, да не тоскливо. Молодость своё возьмёт. В клуб за четыре версты бегали — плясать да песни петь. Натощак поём, а звонче сытых! И друг за дружку горой стояли: у кого беда — вся деревня сойдётся, последним поделятся. Тем и выжили, что вместе держались да радоваться умели, когда и нечему вроде.
Он наклонился к внуку и подмигнул:
— Я ведь бабку твою, Татьяну, на тех самых плясках и приглядел. Только это уже другой сказ, брат. До следующего привала потерпи.
*
Я смотрела на них — на деда, на Ольгу Петровну — и видела свою бабушку: её руки, её вечерние «про раньше» у моей кровати. Вот, значит, откуда в стариковских рассказах грусть и тепло не мешают друг другу: всё это прожито на своём горбу, впроголодь, — а рассказано без прикрас и без обиды.
Туман поднялся, солнце тронуло скалы. А я приметила: Сёмушка, доев свой хлеб, собрал крошки в ладошку — как дед.
А как дед на тех плясках высмотрел свою Татьяну — он обещал рассказать на следующем привале.