Светлой памяти уральских дедов — тех, что помнили реку и рассказывали о ней внукам.
Про деда Афанасия из Сулёма я уже рассказывала — как он всю нашу группу заслушал на реке. А самые долгие разговоры выходили у нас вечером, у костра. Вот один из них — про род, что владел нашей рекой четыреста лет.
Вечером причалили, поставили лагерь. Когда стемнело и над рекой высыпали звёзды, все сгрудились у костра — расселись на брёвнах, грея руки о кружки с горячим чаем. Дед Афанасий отхлебнул, помолчал, глядя в огонь. Сёмушка примостился рядом, поджав коленки, и ждал — помнил дедово обещание.
— Деда. Ты обещал. Про Строгановых.
Дед пошевелил палкой угли, помолчал.
— Обещал — расскажу. Только приготовься, Сёма: это не про одного человека сказ, а про целый род. Строгановы на нашей земле лет четыреста хозяевали, при царях ещё поднялись.
— А кто они были? Цари?
— Не цари. Купцы. Только такие купцы, каких свет не видывал. И знаешь, на чём они всё богатство нажили? Ни за что не угадаешь. На соли.
— На со́ли? — Сёмушка сморщил нос. — Да её вон в магазине пачка копейки стоит.
— Это нынче копейки, — усмехнулся дед. — А в старину соль была на вес серебра. Без неё никуда: мясо на зиму засолить, рыбу, грибы, капусту — всё соль. Холодильников-то не было. Не засолил — пропало, зимой зубы на полку. Оттого соль дороже золота порой ценилась. Кто солью владел — тот всех и держал.
— И Строгановы её где брали?
— А варили. Есть на севере места, где из-под земли солёная вода бьёт — рассол. Строгановы её качали, выпаривали в огромных сковородах, покуда соль не осядет. Целые городки при варницах стояли — Сольвычегодск, к примеру: соль да Вычегда-река. Был у них предок, Аника Строганов, — вот он-то род и поднял, с соли начал.
— А сюда, к нам, они как попали?
— А это уже царь постарался. Иван Грозный. Дал Строгановым грамоту — помнишь, я тебе про царские грамоты сказывал? — на огромные земли, по Каме да по Чусовой. Владейте, мол, соль варите, людей селите, крепости ставьте, от врага обороняйтесь. Земли столько отвалил, что иному королю впору. С той поры Строгановы и на нашей реке хозяева.
— А ты сказал, они богаче царя были. Как так? Царь же главный.
— А вот так. Царь главный, да казна у него не всегда полна. Война, неурожай, смута — и пусто в казне. А у Строгановых соль всё денежку несёт. Бывало, сам царь к ним шёл: дайте взаймы. И давали. Слыхал про Смутное время, когда поляки на Москву пришли, а царя не было?
— Не-а.
— Тяжкие были годы, Русь чуть не пропала. И когда народ поднялся Москву спасать — ополчение собирать, — денег на войско взять негде. А Строгановы дали, много дали, на общее дело. Целую страну, считай, на своих деньгах подпёрли в лихой час.
Тут один из наших спутников — из тех солидных мужчин, что первые дни всё в телефон косились, — усмехнулся невесело:
— Как знакомо, а, отец. Четыреста лет прошло, а порядок тот же: власть — властью, а идут-то всё равно к тому, у кого деньги.
— А ты думал, милый, — спокойно отозвался дед. — Люди меняются, а пружина в них одна. Оттого старое знать и полезно — в нём, как в зеркале, нынешнее видать.
Сёмушка всё это время ёрзал, а тут не выдержал:
— Деда! А Максимка? Ты обещал! Который у Трифона вылечился!
— А, помнишь ещё. — Дед поглядел на внука с одобрением. — Так тот самый Максимка, что мальцом при смерти лежал, а святой Трифон его на ноги поднял, — он ведь вырос. И стал одним из тех Строгановых, что нашей рекой владели. И совершил дело, за какое его вся Россия помнит.
— Какое?
— А послал за Камень, в Сибирь, дружину. Помнишь Ермака-атамана? Так это Строгановы его и снарядили — Максим с родичем своим. Дали людей, оружие, припасы. И пошёл Ермак с Чусовой нашей за Урал, Сибирь воевать. Кабы не Строгановы да не их деньги — может, и похода того бы не было.
— Погоди, деда. — Сёмушка наморщил лоб. — Это что же получается… Трифон Максимку вылечил. Максимка вырос — Ермака послал. Ермак Сибирь взял. А как бы Трифон не вылечил?
Дед аж крякнул, поставил кружку.
— Ох и голова у тебя, Сёма! В самую суть глядишь. И вправду — потяни ниточку, а за ней вон что тянется. Одно доброе дело — а через него, глядишь, и вся история повернулась. Вот они какие, дела человеческие: сделаешь малое, а отзовётся большим, да не при тебе уже, а через годы.
— А потом что с ними стало, деда? Так и варили соль?
— Э, нет. Их дальше вверх понесло. Разбогатели так, что и меры нет. Царь Пётр их в бароны возвёл, а после и в графы. Перестали Строгановы солью пахнуть, стали красоту любить. И вот тут самое диво.
— Какое?
— А то, что деньги свои они не только на себя пустили. Иконы заказывали — да такие тонкие, дивные, что и поныне «строгановским письмом» зовут. Художников содержали, книги собирали, дворцы понастроили — в Петербурге ихний дворец стоит, всякий приезжий рот разинет. А один из графов училище открыл, художественное, чтоб мастеров учить. Строгановским его назвали. Стоит по сей день.
— Погодите, — привстал один из студентов, — Строгановка? Так это в честь них?! Я ж мимо неё каждый день хожу, а думал — просто название.
Дед развёл руками:
— Вот и ты, милый, четыреста лет спустя ихнюю фамилию поминаешь, того не ведая.
Сёмушка хитро прищурился:
— Деда, а правда… — он понизил голос, будто про тайну, — что котлеты в честь них назвали? Бефстроганов? Мне мама делала.
Дед рассмеялся.
— Ишь, про что вспомнил! Сказывают, будто повар у одного из графов блюдо придумал — мясо тонкими ломтиками в подливе. По хозяину и назвали, по-строгановски. Правда ли, нет — тут я не поручусь, много таких баек про знатных людей ходит. А только имя ихнее даже до твоей тарелки дошло. Четыреста лет прошло, а оно всё живёт — то в названии деревни, то в дворце, то в котлете.
— Странно устроено, — задумчиво сказала Ольга Петровна. — Деньги ведь и злом бывают, войны на них, горе. А эти — в красоту вложили. И вот денег тех давно нет, а красота осталась.
— В том и штука, милая, — кивнул дед. — Деньги — они как вода: куда направишь, туда и потекут. Можно во зло, можно в дворец да в икону. Строгановы, спасибо им, в красоту повернули. Оттого их добром и поминают, а не проклятьем, как того… — дед покосился на притихшего Сёмушку, — про кого мы днём толковали.
— А сами Строгановы сейчас есть?
Дед помолчал, поглядел в огонь.
— Род угас, Сёма. После революции, как всё перевернулось, разъехались кто куда, по чужим землям. Нет уже тех Строгановых, что нашей рекой владели. А след остался. Дворцы стоят, иконы в музеях висят, училище работает, река наша их грамоты помнит.
Костёр потрескивал. Сёмушка глядел на угли и, видать, всё не мог уложить в голове — сколько же дед знает.
— Деда, — сказал он наконец, — а ты-то откуда всё это выведал? Про соль, про царей, про Ермака? Ты ж не учёный.
Дед улыбнулся.
— А была у меня, Сёма, в деревне учительница — Марья Никитична. Одна на всю нашу школу. Она нам зимними вечерами не только буквы давала — про старину сказывала: как жили, во что верили, как женились да сватались. Я мальцом слушал, затаив дыхание, — да и запомнил на всю жизнь. Вот теперь тебе передаю.
— А расскажи ещё! Про деревню свою, как ты сам маленьким был!
— Э, нет, брат, на сегодня хватит, ночь на дворе. — Дед поглядел на догорающие угли. — Вот утром чаю попьём — тогда и расскажу. И про школу свою, и про детство, и про то, как в наше время невест приглядывали да сватались. Занятно было, не по-нынешнему.
— Обещаешь?
— Обещаю. А теперь спать.
Что дед наутро рассказал про свою деревню — про строгую Марью Никитичну, про вечёрки за четыре версты, куда бегала молодёжь, и про то, как в старину невест выбирали да сватались, — это уже другая история. И я расскажу её в другой раз.