На переходе от Ёквы к Ослянке, сразу за Камнем Ростун, справа открывается устье Серебрянки — и на берегу над водой стоит крест. Про этот крест Сёмушка и спросил деда. А мы спорили о справедливости.
К полудню справа открылось устье малой речки, над берегом — крест.
— Деда… а крест чего стоит? Утонул кто?
— Никто не утонул, Сёма. Это Ермаку крест: тут его дорога с нашей рекой расставалась.
— Ермаку? Ты ж сам сказывал — он для царя цельное царство завоевал!
— Завоевал. — Дед помолчал. — А царь его за тот самый поход повесить велел. И его, и всех его людей.
— КАК?! Он же!.. Царство же!..
— А вот так, брат. Дорога у нас долгая — давай-ка разберём: за что вешают тех, кто царства добывает.
Сёмушка даже весло отложил. Да и мы грести стали потише.
— Ермак-то со своими, Сёма, и на нашу реку пришёл уже с петлёй за плечами. Казаки волжские, люди вольные: купцов на Волге шарпали, царскую казну зорили — за то их царёвы воеводы по всем рекам искали. А тут купцы Строгановы, что в устье Чусовой городки держали, позвали: идите к нам, обороняйте от набегов — из-за гор на них ходили, жгли да людей уводили. Пятьсот сорок пришло, да здесь добрали — почитай семь сотен. И задумали дело неслыханное: не оборонять — самим за горы идти, воевать царство Сибирское.
— И пошли?
— Первого сентября: молебен отслужили, погрузились — и вверх по Чусовой, встречь воды, лодки гружёные, на лодках пушечки. А теперь, Сёма, самое горькое слушай. Только они ушли — из-за гор на Пермь войско свалилось: городки жгут, Соликамск разорили. Оборонять-то и некому — казаки ушли! Воевода чердынский сей же час царю отписал: Строгановы, мол, разбойников наняли да в поход спровадили, а землю без защиты кинули.
— И царь?..
— А царь Иван Грозный разгневался страшно. Грамоту прислал: это, пишет, измена — вы нашу землю выдали! Казаков воротить сей же час, а атаманов — перевешать!
— Их поймали?!
— В том и штука, что нет. Грамота вниз по рекам бежит, а они уже вверх ушли, за Камень. Не догнала. Только весточка-то их догнала — свои люди дали знать: назад вам дороги нет, дома виселица ждёт.
— Деда… а им страшно было?
— А как же, Сёма. Живые люди. Сзади петля, впереди — чужая земля, и зима на носу. Только у страха весла нет, а у них — было. Одна дорога осталась: вперёд.
— А зачем они вообще ушли, когда война? Оборонялись бы!
— А вот тут — самое хитрое, слушай. Кучум-то, царь сибирский, войско своё куда послал? Сюда, на Пермь. Стало быть, у него дома — пусто. Казаки, я так разумею, это и смекнули: в пустой дом входить сподручнее. Не бросили они землю — разменяли: отдали малое, чтобы взять большое. Только царь из Москвы того не разглядел. Ему измена виделась.
— И они прямо тут плыли?
— Досюда — тут, где мы с тобой. А здесь, у этого берега, — дед кивнул на крест, — свернули в Серебрянку.
— А откуда они знали, куда сворачивать?
— А дорогу ту, Сёма, не Ермак сыскал. Её зверь протоптал: лось да медведь спокон веку через Камень на зимовку ходили — за хребтом снега мельче. За зверем — охотники тутошние, а уж за охотниками — казаки. Всякая дорога со звериной тропы начинается… Только Серебрянка по осени — и не река вовсе: дорога каменная, водой политая. Где по колено, где по щиколотку. По ней не плывут — по ней идут, а лодки за собой ведут. Семьдесят вёрст так, барки через перекаты волоком. К зиме добрались до притока, срубили городок земляной — Кокуй-городком назвали. Так и зимовали: семь сотен человек посреди гор, а дома их всех — вспомни-ка — петля дожидается. И ведь не бросил никто, не побежал. Город строили, дозор держали.
— А весной?
— А весной — самое трудное: за перевал, в сибирские реки, воды нет. Двадцать пять вёрст посуху, лодки — на себе.
— А кони? Казаки же с конями!
— То донские с конями, степные. А эти — волжские, речные: у них заместо коня струг. «Судовая рать» — так их в летописях и писали. Да ты сам посуди, Сёма: были б кони — кто б лодки на себе тащил?.. Ты нынче веслом до красных ладошек догрёб — а у них лямка через плечо, лодка по камням скребёт, и так вёрсту, и десятую. В гору, Сёма. Старики пели: «Одну тащили, да надселися, — там её и покинули…» За горами новые срубили — и впервые пошли по течению. Тагил, Тура — а там и Сибирская страна. Там и царство взяли.
— И их простили?!
— Слушай, чем кончилось. Они тому самому царю, что их вешать велел, то царство и поклонили. Снарядили атамана в Москву с вестью: так, мол, и так, государь, — Сибирь теперь твоя. Царь глянул на такое дело… и простил. Всех. Ещё и одарил по-царски.
— Так нечестно! — Сёмушка аж подскочил. — Сначала вешать, а потом дарить!
На катамаране засмеялись. Дед не смеялся.
— Нечестно, говоришь… Может, и нечестно. Только попомни, Сёма: с царством не спорят. А ещё попомни вот что: тот царёв подарок Ермака опосля и сгубил.
— Как это — подарок сгубил?!
— А вот это, брат, история особая, наспех нельзя. На другом привале. Напомни мне: царёв подарок.
Катамаран уже сносило мимо устья. Сёмушка всё оглядывался — и вдруг заметил:
— Деда, гляди — дядька на кресте! В железной рубахе!
— В кольчуге, Сёма. Он и есть, Ермак Тимофеевич — люди портрет прикрепили. А кольчугу его ты попомни отдельно: про неё-то на другом привале самый разговор и будет.
— А сам крест — старинный? Ермаковский?
— Нет, Сёма. Крест люди поставили, годов сорок с лишком тому — туристы, вроде нас с тобой. А только память — она не в кресте стоит. Вон поляна у слияния: четыреста лет прошло, а место помнит. И барки свои большие, сказывают, они тут в устье оставили — так где-то под берегом и лежат.
— Под берегом?! Деда!..
— На другом привале, Сёма. Я и так тебе нынче цельное царство отдал.
*
Вечером у костра наши мужчины спорили: прав был царь или нет. А я слушала и думала про Сёмушкино «так нечестно!» — устами ребёнка… Как по-вашему: за дело Грозный грозил Ермаку петлёй — или прав тот, кто делает, а не стережёт? Напишите в комментариях, очень интересно, как вы рассудите.
Разговоры на реке. Большой сплав: у Ермакова креста, устье Серебрянки.