Было это лет двадцать назад. В нашей группе на сплаве путешествовали дед с внуком из деревни Сулём — дед хотел показать мальцу реку, пока тот гостит у него летом.
Внук — смышлёный мальчуган лет пяти-шести. За лето в деревне отвык от города: загорел дочерна, востроглазый, и говорок забавный, деревенский. Семён, а по-домашнему Сёмушка. Группа в тот раз подобралась душевная — врачи, бизнесмены, пара студентов. И вышло так, что всю дорогу мы слушали не гида, а деда Афанасия сулемского да его Сёмушку — и внимали историю реки.
Особенно у камня Дыроватый.
Скала надвигалась медленно — высокая, с тёмным провалом высоко над водой, в самой середине отвесной стены. Группа притихла сама собой. Даже гид, что всю дорогу рассказывал про камни, умолк — и стало слышно только, как вода плещет под гондолами. Все смотрели вверх, на чёрный вход пещеры, и каждому хотелось узнать, что он хранит.
Тишину нарушил Сёмушка.
— Деда Афанасий, а там кто жил? Разбойники?
Дед ответил не сразу. Поглядел на скалу из-под бровей, помолчал.
— Все так думают, — сказал негромко, и весь катамаран повернулся к нему. — И я думал.
— А что не так, деда?
— А то, что у нас в деревне про неё сказывали так. Будто жили в той пещере лихие люди. Купцы по реке плыли — золото везли, хлеб везли, — а разбойники сверху высматривали да грабили. Барку на камень посадят, добро заберут. А кости, что в пещере нашли, — то будто их, разбойничьи.
— А неправда?
— А ты сам посуди. — Дед кивнул на скалу. — Видишь, где провал? Высоко, на отвесной стене. Туда без верёвки да снаряжения не залезть — ни вверх, ни вниз. Какой же разбойник туда каждый день с добычей полезет? И как удерёт, коли потревожат? Не сходится, Сёма. Складно — а не сходится.
— А кости откуда?
— А кости — то правда. Только не из той пещеры. У Дыроватого их две. Одна внизу, к ней с берега тропка ведёт, заходи кто хочешь. Вот там, в нижней, кости и лежали. Туда легенда и прицепилась.
Дед помолчал, будто прикидывая, говорить дальше или нет.
— Учёные потом дознались. Приезжал ленинградский археолог, Прокошев, ещё до войны копал, три лета. А после него другой, Сериков, уже на нашем веку. И вышло, что кости-то звериные, не людские. А рядом — идол маленький, бронзовый. Ну какой идол в разбойничьем логове? Не золото прятали в той пещере. Жертвы приносили. Зверя приносили. Оттого и кости.
— Значит, не разбойники, — выдохнул Сёмушка.
— Не разбойники, — согласился дед. — А что там было — то почуднее всякой байки. Полезли учёные со снаряжением в ту, верхнюю пещеру, куда простому человеку не добраться, — и нашли там стрелы. Вернее, наконечники. От стрел.
— Много?
— Тыщи, Сёма. Из кости, из камня, из меди, из железа. Считали-считали — со всей скалы набралось за двадцать пять тыщ находок, а наконечников из них больше двадцати одной тыщи. И в пещере, и под скалой, у подножия.
Сёмушка наморщил лоб — видно было, как он думает.
— Деда, а как они туда попали? Ты ж сам сказал — туда не залезть.
— Вот. — Дед поднял палец. — Вот это и есть самый главный вопрос. Молодец, что спросил. — Он помолчал. — Не носил их никто наверх. В пещеру стреляли. Снизу, прямо с воды.
— Как это?
— А так. Плывёт человек мимо скалы — тыщи лет назад, на долблёнке какой — и пускает стрелу вверх, в пещеру или к подножию. Попал в провал высоко в стене — стало быть, удача с ним, и охота будет добрая. Не попал — стрела вниз упадёт. Оттого их потом везде и нашли — и в пещере, и под скалой. А что трудно попасть — так в том и сила. Лёгкое-то не ценят.
— А стрелу не жалко? Улетела — и пропала.
— В том и жертва, Сёма. Ты погляди, что такое наконечник. Камень расколи, обточи, к древку приладь — это тебе не прутик в воду кинуть, это труд, и немалый. Отдаёшь не пустяк, а вещь, в какую сам силы вложил. Оттого и жертва настоящая. А их тут двадцать с лишком тыщ. Гора труда людского, реке отданная.
— Деда, а чего с воды? С берега-то сподручнее.
— А с берега под этой стеной и не стрельнёшь. Отвесно над головой, входа не видать. С воды — видать. Да и жертва-то, Сёма, воде приносилась, реке самой. Где ж её приносить, как не с воды.
— А зачем они тут вообще плыли?
— Дорога это была. Река Урал насквозь сшивала — с одной стороны хребта на другую. Плыли по делам, издалёка: кто менять, кто зверя промышлять. Оттого и стрелы тут со всех земель собрались. А плывёшь мимо скалы — пустишь стрелу, чтоб вода пропустила да удачу дала. И дальше своей дорогой, куда плыл.
— А обратно как же? Вверх по реке?
— Вверх на долблёнке далеко не уплывёшь, против воды-то. Берегом, поди, и шли, пешком вдоль реки. — Дед помолчал. — Так я разумею, Сёма. Может, и не так всё было. Меня там не стояло.
Дед глядел на скалу, и голос его стал тише.
— И делали так не год и не сто лет. Каменными стрелами били, потом бронзовыми, потом железными. А как ружья пошли — уж дробью да пулями палили в ту же пещеру. Девять тыщ лет, считай, одно и то же место. Учёные говорят — такого святилища больше нигде в России нет, столько лет подряд никуда не ходили. На иных наконечниках узор процарапан, охрой красной натёрт — это кровь жертвы означало. А на одном костяном, сказывают, сама эта скала вырезана, с пещерой. Тот, кто резал, своё место и изобразил.
— А где они теперь?
— В музеях. Тыщ семь самых — в Эрмитаже, в Петербурге лежат. Из нашей реки — да в Эрмитаж.
Сёмушка долго смотрел на скалу, что-то соображая.
— Деда, а выходит, народы-то были разные, а все сюда стреляли? Все одно удумали?
— Одно, Сёма. И в каменном веке, и в железном. Люди разные, язык разный, а мысль одна: пусти стрелу — будет удача. Тыщи лет, со всех земель — и все об одном. Вот что чудно́-то. Не сговаривались, а пришли к одному.
Сёмушка ещё раз поглядел наверх.
— А зачем они верили, что стрела удачу даст?
Дед долго молчал.
— А вот этого, Сёма, тебе никто не скажет. И мне никто не сказал. Учёные так и пишут: что у них на душе было, когда они лук к этой скале поднимали, — то навсегда останется нераскрытым. Стреляли — знаем. Верили во что-то — знаем. А во что именно — нет. Девять тыщ лет люди сюда стрелы пускали, а зачем — унесли с собой.
Катамаран медленно проходил под скалой. Все молчали и смотрели вверх.
— Я вот что думаю, — сказал дед, уже совсем тихо. — Стоял тут когда-то человек, как мы сейчас, голову задирал на эту самую дыру и чего-то очень хотел. Боялся, надеялся. И мы плывём, и тоже задираем. Скала-то не переменилась. Может, и мы не больно.
Камень Дыроватый остался позади, а группа ещё долго молчала. Впереди по реке стояли другие скалы — и у каждой нашёлся свой рассказ деда Афанасия. Про одну из них — ту, что бурлаки звали самым страшным бойцом всей Чусовой, — расскажу в другой раз.